Гуляя, я сравнивал описание Мазманяна с действительностью, и думал об утопии этого проекта, и том, как она наложилась на сложную судьбу архитектора. А точнее, как эта утопия столкнулась с другой утопией – советского союза – и пала под его масштабностью и репрессивностью. Обе эти утопии оставили трещины, в которых живут людей прямо сейчас.

Первое, что я увидел, когда пришёл на станцию Айреник – пауки-сенокосцы, которые «зашивают» пространство заброшенной станции, оставляя под облупившейся краской свои яйца. Местные жители также «зашивают» пространство своей жизнью: купаются, принимают наркотики, рыбачат, готовят еду, разжигают костры, ищут сексуальных партнёров, тренируются. Река Раздан собирает их всех вместе, напитывая плодородием не только каменистые почвы, но и социальные контакты. Многочисленные мосты разных размеров соединяют берега, иногда можно увидеть как из полуразрушенных мостов сооружаются столы, а из стен недостроенного ресторана – скамьи. Спиленные деревья идут в ход для разжигания костров, а помидоры дают свои плоды сквозь замусоренные пространства. Одним из элементов буферных зон является мусор. Он координирует пространство, помогает определить, что делают в этом месте, также он потенциально предлагает переработать и переизобрести себя. Это делает видимой и честной ситуацию с мусором, в отличие от огромных вечных гор свалок на окраинах «нежилого» мира (хотя, конечно же, жизнь там проявляется сильнее всего).

Однажды я пришёл на Айреник, закрытые прежде двери вокзала были открыты. Весь мусор, в том числе и памятные вещи вроде написанного от руки расписания поездов, выкидывался. Мой друг Грегор поговорил на армянском с двумя важными и очень энергичными, заправляющими приборкой, мужчинами, а потом перевёл мне, что «скоро здесь будет красиво, всё отремонтируют, поезда снова будет ездить». До этого я натыкался на ютубе на 3D-презентацию возможной реконструкции парка. Новая утопия созревает, буферная зона уйдёт на время до появления новых трещин.

Чем дальше по железной дороге, тем меньше информации о ней в интернете. Остается только доверяться собственному опыту хождения. Меньше имён, меньше идей, больше жизни. Уйдя от Айреника, я вижу поваленное дерево. Оно упало совсем недавно, еще до моего приезда. Создается ощущение, что оно отсекает пространство широкопубличное от камерного. В один из дней там мне встретился дедушка, занимающийся зарядкой и сжигающий в костре части поваленного дерева. Дальше бассейн – место недоступное для женщин по словам очень многих (из-за пристального внимания и оценки со стороны мужчин). Рядом с бассейном – раздевалка, крючки и несколько оставленных костровищ (как и по всему Раздану, их много). Когда людей нет – их места занимают вороны, купаясь в ручье и подбирая себе в гнёзда различный мусор. Мостик через реку от придорожной спортивной площадки до бассейна украшен возможно самоорганизованным озеленением – растениями в горшках. На другой стороне спортивная площадка с клумбами, скворечник, беседкой со стенами из тростника и крышей из тента Coca-Cola, скамейки, на которых играют в нарды. Неосознанное огородничество играет хорошую роль в экосистеме детской железной дороги. Семена (и в буквально, и метафорическом смысле) пикников – порождают культуры, которыми могут питаться местные.

Ереванская детская железная дорога была открыта в 1937 года, несмотря на надпись 19__ на туннеле рядом со станцией Урухтюн.Так произошло из-за того, что дорогу построили на 4 года раньше срока. По бокам туннеля – мусор в виде упаковок от презервативовНа самом деле это не самый плохой знак, значит люди здесь заботятся о своём здоровье. Сразу после туннеля – турник и несколько приятных самодельных столиков. Компании людей ежедневно сменяют друг друга за этими столиками, оставляя после себя одноразовую пластиковую посуду. Эту же часть представители электронной сцены Еревана начали использовать как площадку, проведя тут фестиваль.

После начинается более опасная зона, но и в ней есть место спокойствию, его ищут рыбаки. Те, кто ищут ускользания с помощью наркотиков, тоже находят тут место, об этом свидетельствуют не только красноглазые компании, но и различного рода пакетики на земле. В этом контексте кажется саркастичным перевод названия платформы – Радостная. Это место уже дышит свободой. Однажды я услышал, как женщина очень громко и вольно пела тут (её можно услышать вместе с дудуком на видео выше). Проход к нижним уровням ущелья обрывается стеной из разнокалиберных железных стрелок, направленных острием вверх – недостроенный ресторан «Мираж». Слой сарказма становится толще. На другой стороне – действующий ресторан, среди персонала которого я вижу индийских мигрантов.Возможно для них это точка входа в буферное пространство.

Пройдя ресторан, вы наткнётесь на «красную» зону, самую опасную на этом пути. Железная дорога заканчивается разрушенной станцией «Пионеркан» и акведуком (1949–1950 год) Рафаэля Исраеляна. Он был архитектором и знаменитой Матери-Родины. Акведук построен из серых базальтовых камней, – плоть от плоти своего же окружения. Этот акведук насыщал водное хозяйство Армянской ССР. Сейчас же он насыщает круизинг-встречами квиров. Самое опасное место – под акведуком, по словам некоторых, там произошло не одно убийство. Мусор вокруг акведука соответствующий – верхняя одежда, ботинки, бельё. Круизинг – достаточно распространённая практика в Ереване, возможно отчасти потому что многие живут большими семьями – это я понял из дейтинг-приложений, где часто мелькала фраза в профилях «без места». С Григором, мои другом, мы познакомились как раз около моста для интимных встреч. Немного пообщавшись, он рассказал, что ездил маленьким по этой ДЖД. Это случайное знакомство положило начало artist book, который сделал Григор из старой кожанки и найденной бумаги.

Как быть с бездомными, если новый проект случится? Куда они пойдут? Можно ли ставить эстетику одних над эстетикой других в случае с искуственным озеленением? Если мы убираем мусор – решается ли его проблема? И решаются ли проблемы из-за которых появился этот мусор? Почему люди не занимаются сексом дома? Где происходит больше насилия за дверями или в буферных зонах? Можно ли проектировать что-то большое водиночку или малой компанией людей, исключая уже существующую жизнь? Как говорить на эти темы?

Прыжок веры и храбрости

Прыжок веры – важная действие по отношению к буферной зоне. Как пространство государственной и полицейской слепоты буферная зона требует доверия и/или храбрости (характеристик, ослепляющих рациональность) для того, чтобы в нее погрузиться. В этом случае слепота-вера противостоит опасности. Буферная зона должна быть образно опасна. Часто это не буквальная опасность: буферные зоны часто демонизируются, например, в городских легендах или историях про насилие (не учитывая сравнение с количеством домашнего насилия, происходящего в квартирах в городе). Эти опасности служат фильтром. Общий прыжок веры – то, что объединяет людей на этой территории. Здесь важно уточнить, что я говорю про людей, которые регулярно посещают буферные зоны. Опасности могут уменьшаться или увеличиваться в количестве и качестве в зависимости, например, от времени года или суток. Регулярность посещения в разные периоды даёт возможность разглядеть неочевидные опасности и рассекретить репутационную взвесь. Кроме того, прыжок веры для каждого человека разный в зависимости от его/ее внешнего вида, голоса, поведения и других особенностей.

Утопический проект был и оставил трещину

Основа буферной зоны – утопический проект, который потерял актуальность, оказался заброшен или не воплотился до конца. Буферная зона – это всегда допущение, ошибка и брак. Может ли буферная зона быть преднамеренной? Ответа на этот вопрос у меня нет, так как ошибки и допущения редко интегрируются в градостроительные и архитектурные проекты модерности. Утопический проект может быть началом возведения инфраструктуры, проложением тропинок через непроходимые рощи, топкие болота или резкие горные склоны. Мечта утопического проекта должна столкнуться с реальностью, сложностями и породить заброшенность, дикость прорастания и свободу, таким образом открывая потенциал для самоорганизованности.

Сети и связи чинят пространство

Буферная зона должна быть узнаваема через её элементы. «О, это лес как в моей деревне», «Здесь мы детьми катались по железной дороге», «Мой друг часто собирает грибы там». Через мнемонические, социальные и другие связи важно обрести точку входа. Чем больше у вас сетей и связей с местом, тем больше вы можете открыть его возможностей, тем более функциональным оно для вас окажется. Чем плотнее эта сеть связей и сетей, тем лучше чинится трещина, оставленная утопическим проектом. Новые воспоминания обретают актуальность над старыми, оживляя это пространство.

В противовес прыжку веры должно быть место безопасности, скрытое от глаз, ушей и возможно других органов чувств. В противовес сетям и связям – точка отключения, точка выхода. Поиск такого укрытия предполагает воображение, часто возникающее при кризисной ситуации. Воображение исключает мейнстримную оптику и дозволяет расселиться в разнообразных местах и использовать разнообразные подходы к использованию буферной зоны. Кризис возникает, когда мы отказываемыемся или условия нас заставляют отказаться от проторенной тропинки и искать укрытие на или под деревом, а не за ним. Укрытие также предполагает и фактическое исчезновение: из буферной зоны всегда должно быть безопасно уйти или убежать. Это не означает буквально уйти из пространства, скорее перейти в состояние где свобода и безопасность возможна, хотя бы на время. Камуфляж также играет роль укрытия: камуфляжем может быть коллективное тело (компания), спортивная куртка, фотоаппарат (означающий «турист:ку»), мимика (не смотреть строго прямо) или даже действие (например, бег, пробежка).