Жизнь в буферных зонах,
трещинах утопий
трещинах утопий
Автобус №1 сворачивает не туда, куда я планировала. Ошибка определила первый селфрепортаж серии «Конечная» журнала «Жизнь в буферных зонах, трещинах утопий».
– Остановка «Кедрова», конечная, – обозначает женский голос, все собираются. Я нахожусь на острове Соломбала, который входит в город Архангельск.
Двери открываются, я набрасываю рюкзак, закрываю куртку. Первое, что вижу «деревяшку» с выкрашенным орнаментом приколоченном к зданию. Он обваливается в подтаивший чёрно-белый сугроб. Ранняя весна, ямы в асфальте превращены в лужи. На конечной стоит ресторан «Эверест» «Кулинария 24 часа», девушка за прилавком продаёт мне булочку с изюмом в целлофановом пакете и энергетик «Burn» в алюминиевой банке. Я ухожу за стойку, где пластиковые стаканчики, наполненные салфетками и недопитый красный пивной напиток в стекле «Garage». Панорамные окна открывают вид на стоянку автобусов, ещё пару деревяшек, здание обшитое бежевым сайдингом и магазин «Магнит». За другой стойкой компания подвыпивших обсуждают поиски их подруги.
– Да честно я блять её везде нахуй искал, нет её нигде, – говорит парень в спортивном костюме женщине в розовом пуховике.
Закат велит идти к реке, но на пути возникает теплотрасса, которая велит сворачивать в сторону дворов. Во дворах архитектурная фантазия, определившая когда-то самый высокий деревянный особняк Дом олигарха Сутягина, который сначала был признан незаконной постройкой и разобран на половину, а потом сгорел. Теплотрасса петляет между сарайками, гаражами и дровенниками, некоторые из них горели, многие рушатся на глазах. Пробираясь через мусор и узкие обледеневшие части бетона, теплотрасса вывела к дому, который сносили на моих глазах. Рядом – частный сектор оббитый бежевым сайдингом на стенах и синим профнастилом на крышах. Выхода к реке нет, завалено снегом, возвращаюсь под рычание собак, которых не вижу из-за высоких заборов.
Выхожу на реку, надеясь попасть под последние лучи солнца. Только маленькая полоска просвета на горизонте даёт возможность напитаться витамином D, которого так не хватало всю зиму. Я не была уверена, что именно здесь переход по реке на соседний остров Хабарка. Была там этим летом в поисках легендарных самодельных механизмов, с помощью которых местные переезжают реку – каракаты.
Иду по тропинке. Слева от меня большие ветви, вехи, обозначающие плотную ледяную тропинку, справа столбы из не толстых берёз, на которых навешаны фонари и провода. По берегу стоят судна. По пути вижу коробку от фейерверков, решаю снять и попадаю в западню верхнего тонкого льда, ботинки мокрые. Прохожу чуть дальше и вижу большое количество каракатов и домик работников реки, которые «открывают» и «закрывают» её для суден. Однажды оставалась на середине реки, когда переходила на другой остров Кегостров из-за того, что проходило судно. Небольшая часть по середине реки остаётся судоходной, после того как оно проходит, с помощью другого, поменьше, набивается лёд и на проход снова кладут деревянные мостки, чтобы люди могли пройти вновь. На середине реки маленькая сторожка из которой валит дым, собачка у порога и множество каракатов вокруг. После некоторой задержки из-за стеснения решаюсь задать вопрос, пока один из работников вышел из сторожки:
– Здравствуйте, а вы тут работаете? Можно с вами поболтать?
– Ну, проходите
Внутри точь-в-точь как в охотничьей или рыболовной избушке. Тепло, две кровати, накрытые пледами, стол по центру, буржуйка. Над столиком полка. Внутри обрезанного пластика из-под неизвестного мне продукта рабочий кнопочный телефон. На столе чай, чипсы, две кружки, в которых виднеются слои бесконечных чаепитий, как на кольца на деревьях. Большой пухлый телевизор служит фоном нашего разговора. Два О. с Хабарки говорят мне, что работают здесь «от безделия» и смеются. Один из них более разговорчивый, удача позволила случится тому, что именно он вышел из сторожки. Он с Мезени, что даёт мне большой кредит доверия, потому что мой друг тоже «по Мезени», есть тема разговора. Имеется ввиду в первом случае город, а во втором река Мезень. Мы быстро пришли к теме рыбы.
– Ну, запрещают они ловить. А ведь не растили, не кормили эту рыбу, – возмущается разговорчивый О. с Мезени. Я тут же задумываюсь о том, что сомнительной продуктивности производственно-экспериментальные заводы по воспроизводству рыбы, существующие для восстановления систем загрязняющими производствами в рамках программы «зелёного налога», могут служить отличным аргументом не в пользу собеседников.
– А вы сами строили её? – спрашиваю я, имея ввиду сторожку.
– Да, раньше из дерева строили вообще и сжигали, – неразговорчивый Василий, столяр по другой, основной, работе, решил неожиданно отвлечься от телевизора и уточнить, – Чтобы до берега не везти.
– Весна в этом году… Даже утренников нет. Исследовательница, у вас там не говорят почему так?
– Это в смысле не подмораживает?
– Да, с ночи
На выходе, думая о том, что за такой приятный разговор, который точно является даром, надо подарить и что-то в ответ, понимаю что вернусь сюда с чаем и конфетами через несколько дней и может меня покатают на каракатах.
Пока рассматриваю в свете фонарей под пробежки местных, успевающих в последние минуты пройти по мосткам, как оба О. «открывают реку», понимаю, что в этот раз я нахожусь в буквальной трещине. Разлом льда реки Северная Двина, по которому перемещаются судна. Для кого-то утопия – ходить по реке пешком, но здесь утопия – это плыть по реке в это время и местные обеспечивают работу этой мечты. О. рассказали мне, что жителей острова Хабарка скоро полностью переселят по «программе ветхого жилья», а они возможно последние, кто «от безделия» на такой работе, кто сам будет строить сторожки и кто будет ездить на самодельных машинах.
Последним снегом водитель кидается в стекло автобуса, чтобы отмыть его. Шутит с другим водителем, замахиваясь снежком в окно. У ресторана «Еверест» чуть больше людей, чем когда я приехала и чуть более пьяных. В автобусе, я понимаю, что моя ошибка привела меня в нужное место.
– Остановка «Кедрова», конечная, – обозначает женский голос, все собираются. Я нахожусь на острове Соломбала, который входит в город Архангельск.
Двери открываются, я набрасываю рюкзак, закрываю куртку. Первое, что вижу «деревяшку» с выкрашенным орнаментом приколоченном к зданию. Он обваливается в подтаивший чёрно-белый сугроб. Ранняя весна, ямы в асфальте превращены в лужи. На конечной стоит ресторан «Эверест» «Кулинария 24 часа», девушка за прилавком продаёт мне булочку с изюмом в целлофановом пакете и энергетик «Burn» в алюминиевой банке. Я ухожу за стойку, где пластиковые стаканчики, наполненные салфетками и недопитый красный пивной напиток в стекле «Garage». Панорамные окна открывают вид на стоянку автобусов, ещё пару деревяшек, здание обшитое бежевым сайдингом и магазин «Магнит». За другой стойкой компания подвыпивших обсуждают поиски их подруги.
– Да честно я блять её везде нахуй искал, нет её нигде, – говорит парень в спортивном костюме женщине в розовом пуховике.
Закат велит идти к реке, но на пути возникает теплотрасса, которая велит сворачивать в сторону дворов. Во дворах архитектурная фантазия, определившая когда-то самый высокий деревянный особняк Дом олигарха Сутягина, который сначала был признан незаконной постройкой и разобран на половину, а потом сгорел. Теплотрасса петляет между сарайками, гаражами и дровенниками, некоторые из них горели, многие рушатся на глазах. Пробираясь через мусор и узкие обледеневшие части бетона, теплотрасса вывела к дому, который сносили на моих глазах. Рядом – частный сектор оббитый бежевым сайдингом на стенах и синим профнастилом на крышах. Выхода к реке нет, завалено снегом, возвращаюсь под рычание собак, которых не вижу из-за высоких заборов.
Выхожу на реку, надеясь попасть под последние лучи солнца. Только маленькая полоска просвета на горизонте даёт возможность напитаться витамином D, которого так не хватало всю зиму. Я не была уверена, что именно здесь переход по реке на соседний остров Хабарка. Была там этим летом в поисках легендарных самодельных механизмов, с помощью которых местные переезжают реку – каракаты.
Иду по тропинке. Слева от меня большие ветви, вехи, обозначающие плотную ледяную тропинку, справа столбы из не толстых берёз, на которых навешаны фонари и провода. По берегу стоят судна. По пути вижу коробку от фейерверков, решаю снять и попадаю в западню верхнего тонкого льда, ботинки мокрые. Прохожу чуть дальше и вижу большое количество каракатов и домик работников реки, которые «открывают» и «закрывают» её для суден. Однажды оставалась на середине реки, когда переходила на другой остров Кегостров из-за того, что проходило судно. Небольшая часть по середине реки остаётся судоходной, после того как оно проходит, с помощью другого, поменьше, набивается лёд и на проход снова кладут деревянные мостки, чтобы люди могли пройти вновь. На середине реки маленькая сторожка из которой валит дым, собачка у порога и множество каракатов вокруг. После некоторой задержки из-за стеснения решаюсь задать вопрос, пока один из работников вышел из сторожки:
– Здравствуйте, а вы тут работаете? Можно с вами поболтать?
– Ну, проходите
Внутри точь-в-точь как в охотничьей или рыболовной избушке. Тепло, две кровати, накрытые пледами, стол по центру, буржуйка. Над столиком полка. Внутри обрезанного пластика из-под неизвестного мне продукта рабочий кнопочный телефон. На столе чай, чипсы, две кружки, в которых виднеются слои бесконечных чаепитий, как на кольца на деревьях. Большой пухлый телевизор служит фоном нашего разговора. Два О. с Хабарки говорят мне, что работают здесь «от безделия» и смеются. Один из них более разговорчивый, удача позволила случится тому, что именно он вышел из сторожки. Он с Мезени, что даёт мне большой кредит доверия, потому что мой друг тоже «по Мезени», есть тема разговора. Имеется ввиду в первом случае город, а во втором река Мезень. Мы быстро пришли к теме рыбы.
– Ну, запрещают они ловить. А ведь не растили, не кормили эту рыбу, – возмущается разговорчивый О. с Мезени. Я тут же задумываюсь о том, что сомнительной продуктивности производственно-экспериментальные заводы по воспроизводству рыбы, существующие для восстановления систем загрязняющими производствами в рамках программы «зелёного налога», могут служить отличным аргументом не в пользу собеседников.
– А вы сами строили её? – спрашиваю я, имея ввиду сторожку.
– Да, раньше из дерева строили вообще и сжигали, – неразговорчивый Василий, столяр по другой, основной, работе, решил неожиданно отвлечься от телевизора и уточнить, – Чтобы до берега не везти.
– Весна в этом году… Даже утренников нет. Исследовательница, у вас там не говорят почему так?
– Это в смысле не подмораживает?
– Да, с ночи
На выходе, думая о том, что за такой приятный разговор, который точно является даром, надо подарить и что-то в ответ, понимаю что вернусь сюда с чаем и конфетами через несколько дней и может меня покатают на каракатах.
Пока рассматриваю в свете фонарей под пробежки местных, успевающих в последние минуты пройти по мосткам, как оба О. «открывают реку», понимаю, что в этот раз я нахожусь в буквальной трещине. Разлом льда реки Северная Двина, по которому перемещаются судна. Для кого-то утопия – ходить по реке пешком, но здесь утопия – это плыть по реке в это время и местные обеспечивают работу этой мечты. О. рассказали мне, что жителей острова Хабарка скоро полностью переселят по «программе ветхого жилья», а они возможно последние, кто «от безделия» на такой работе, кто сам будет строить сторожки и кто будет ездить на самодельных машинах.
Последним снегом водитель кидается в стекло автобуса, чтобы отмыть его. Шутит с другим водителем, замахиваясь снежком в окно. У ресторана «Еверест» чуть больше людей, чем когда я приехала и чуть более пьяных. В автобусе, я понимаю, что моя ошибка привела меня в нужное место.
МакSим_-_Ветром_стать.mp4
Фараонка, 2026
Фараонка, 2026
Это были материалы «Жизнь в буферных зонах, трещинах утопий»,
вы можете поддержать наш проект донатом на карту
2202 2084 5094 3312
с пометкой «На исследование буферных зон»
вы можете поддержать наш проект донатом на карту
2202 2084 5094 3312
с пометкой «На исследование буферных зон»
Конечная / №1 /
Кедрова
Кедрова
Дом Сутягина
