В музейной, архивной и других культуро- и исторически-охранных практиках используется метод консервации (например, поддержание температуры, закрывание объектов за витринами, напитывание их ядами). «Застывшие во времени» объекты (особенно фотографии) проецируются на культуру и образ народа, который «должен» быть в глазах туриста и антрополога «аутентичным», иначе не имеет права представлять себя и уходит в задокументированное прошлое. Настоящая же жизнь народа сохраняет техники и методы, которые сложно украсть и презентовать в музее, так как полное их усвоение возможно только в практике неотчуждённой от земли и воды. Жизнь народа не оторвана от современности, в которую постоянно интегрируются побочные экстрактивистские продукты соседних и далёких цивилизаций, часто воспринимаемые горожанином как мусор материальный и эстетический.

Народ, собирая отходы этих цивилизаций, пользуясь ими из-за низкой рыночной стоимости или с учётом практичности, долговечности, пересобирает вещи в родных техниках. Как и раньше, то есть всегда, создавая необходимое для себя, народ отталкивается от природных условий, пользуется тем, что «есть под рукой», часто комбинируя рукотворное и духотворное, перекладывая элементы культуры. Транс- и мульти-функциональность (то есть множественность целей и их изменение) вещей и материалов, присуща народам, которые плотно взаимодействуют с природным пространством. Из вещи в вещь и из сферы в сферу может кочевать форма, принцип действия, техника изготовления, материал. Чтобы понять, этот принцип можно вспомнить пословицу «Еда – лучшее лекарство».

В городской жизни есть чёткое разделение медицины и пищевой промышленности, в то время как в деревне и общине сферы переплетаются. Культура в таком случае не консервируется и реставрируется, а ферментируется не только под влиянием времени, но и всегда внутри себя самой, создавая пиджины (синтез языков на стыке культур) с условиями. Если консервированная культура это возможность смотреть на застывший народ через витрину, то ферментированная культура это возможность «быть в ней самой», находя вневременные настоящие связи, при этом обращая внимание на современные обстоятельства и кризисы. В этом веб-музее собраны примеры ферментированной поморской культуры.

In museum, archival, and other practices of cultural and historical preservation, the method of conservation is commonly employed (for example, maintaining controlled temperatures, enclosing objects behind display cases, or treating them with toxic preservatives). These «frozen in time» objects – especially photos – are projected onto the culture and identity of a people who, in the eyes of tourists and anthropologists, are expected to remain "authentic." Otherwise, they are deemed unfit to represent themselves and are relegated to a documented past.

The living culture of a people, however, preserves techniques and practices that are difficult to appropriate or exhibit in a museum, since they can only be fully understood through forms of life that remain inseparable from the land and the water. The life of a people is not detached from modernity; rather, it constantly incorporates by-products of extractivist economies from neighboring and distant civilizations. These materials are often perceived by urban dwellers as both physical and aesthetic waste. By collecting the discarded remnants of these civilizations and using them because of their low market value, practicality, or durability, communities reassemble them through their own inherited techniques.

As they always have, people create what they need in response to local environmental conditions, making use of whatever is «at hand». They frequently combine the handmade with the spirit-made, transferring and transforming elements of culture across contexts. The trans- and multifunctionality of objects and materials – their plurality of purposes and their capacity to change functions – is characteristic of communities that remain closely engaged with their natural environment. Forms, operating principles, production techniques, and materials migrate from one object to another and from one sphere of life to another.

One way to understand this principle is through the proverb, «Food is the best medicine». In urban life, medicine and the food industry are clearly separated, whereas in villages and communal life these domains overlap and interweave. In this sense, culture is not conserved or restored but fermented – not only through the passage of time, but also continuously from within itself. It generates pidgins, understood here as syntheses that emerge where languages, cultures, and environmental conditions meet.

If conserved culture offers the possibility of observing a people frozen behind a display case, fermented culture offers the possibility of being within it – of discovering living, enduring connections while remaining attentive to contemporary circumstances and ongoing crises.

This web museum brings together examples of fermented Pomor culture.

Ванька–Ленки–Витьки–Шуньки–Мишки–Дунина
(р. 1998, Архангельск) – собиратель в различных пространствах-временах вокруг Белого моря, исследующий изменчивость и переходность.

Жизнь в трещинах утопий, пограничность, буферные зоны, переферии; ремонт, мульти- и транс-функциональность; ускользающие акторы и маргиналы, адаптация; сети, ловушки и тюрьмы, связи, пиджины, симбиоз, бионика; конструирование и стирание культуры, память и воображение; отходы, ценность; кризис, консервация и ферментация, собирательство.

Меня зовут Ванька–Ленки–Витьки–Шуньки–Мишки–Дунина. Так назвался мой дедушка (Витька–Шуньки–Мишки–Дунина), родившийся в Новгородской области по приезду в родную деревню его матери (Шуньки), чтобы дать понять из чьего рода он происходит. Наша деревня находится на реке Мезень, культура которой представляет сложный синтез из местных и коренных народов. Мой дедушка (Витька) вместе с его дедушкой (Мишкой) после пожара отстроили новый дом. Бабушка (Валька) с дедушкой уехали вслед за советскими амбициями в город Архангельск, где родилась моя мама (Ленка) и я (Ванька). Долго время мы не приезжали в наш дом, он начал гнить, но спустя время мы стали больше там бывать. Дедушка начал отпиливать гнилые части повети, и мы стали отапливать ими «зимний» дом, собирая «домиком» поленья в печке. Когда я осознал, что мы топим дом своим же домом, я дал этой мысли вести меня и примечать техники и технологии жизни в буферных зонах.

В 90-х противники идей «поморского возрождения», всплеск которого обусловлен преимущественно архангелогородской интеллигенцией, пользовались словосочетанием «асфальтовые поморы», указывая на то, что эта идентичность обычно присваивается теми, кто не ведёт «традиционный» образ жизни. Идентичность приобреталась и усваивалась в этот период по средствам укрепления знания о своей истории через академический подход. В городе Архангельск до сих пор поморская идея живёт во многих бытовых и идейных основах. В поисках своей идентичности я пытаюсь ответить на вопрос «как», а не «кто», поэтому ищу дороги из города и связи с «феноменом» распетушья. Без возможности отречься от прошлого, я прихожу в буферные зоны, яркими физическими проявлениями которых служат, например, заброшенный ламповый завод между железной дорогой и городской свалкой или дорога на недостроенную атомную станцию около реки Юрас и дачных товариществ. Ярким проявлением буферных зон для меня становится ферментированная культура: сети с бутылками-поплавками и запчастями-грузилами, колючая проволока для сушки водорослей, волокуши и лодки из упавших ступеней ракет и другое.

Мой дедушка был егерем и охотником, у него были свои путики (пути миграции животных, по которым ставятся ловушки). Сейчас в городе он занимается ремонтом техники и извлечением металлов из найденных на мусорках вещей. Несколько лет назад дедушка сказал, что у него «теперь новые путики, по мусоркам». В детстве я занимался нет-сталкингом, со временем у меня появились свои путики в интернете. Таким образом, привитый и обученный жизни сразу в трёх местах (интернете, городе и лесу), я занимаюсь собирательством сразу в трёх временах-пространствах. Собирая чудеса и принося их в дар другим жителям буферных зон, я стараюсь чинить утраченные, сгнившие и разорванные сети.

Vanka–Lenki–Vitki–Shunki–Mishki–Dunina
(b. 1998, Arkhangelsk) is a gatherer across multiple space-times around the White Sea, exploring mutability and states of transition.

Life in the cracks of utopias; liminality; buffer zones; peripheries; repair; multi- and trans-functionality; elusive actors and marginal figures; adaptation; networks, traps and prisons; connections; pidgins; symbiosis; bionics; the construction and erasure of culture; memory and imagination; waste; value; crisis; preservation and fermentation; gathering.

My name is Vanka–Lenki–Vitki–Shunki–Mishki–Dunina. This is how my grandfather named himself (Vitka–Shunki–Mishki–Dunina), having been born in Novgorod Oblast, when he arrived in his mother's native village (Shunki), to make it clear which lineage he belonged to. Our village stands on the Mezen River, whose culture is a complex synthesis of local and Indigenous peoples.

My grandfather (Vitka), together with his own grandfather (Mishka), rebuilt a new house after a fire. My grandmother (Valka) and grandfather later followed Soviet ambitions to the city of Arkhangelsk, where my mother (Lenka) and I (Vanka) were born. For many years we scarcely returned to our house; it gradually began to rot. Eventually, however, we started spending more time there. My grandfather began sawing away the decayed parts of the povet – the traditional northern covered outbuilding – and we burned them to heat the "winter house," stacking the firewood into little "houses" inside the stove. When I realized that we were heating the house with pieces of the house itself, I allowed that thought to guide me, prompting me to notice the techniques and technologies of living within buffer zones.

In the 1990s, opponents of the ideas of the «Pomor Revival» – a movement whose resurgence was driven primarily by Arkhangelsk's intelligentsia – used the expression «asphalt Pomors» to suggest that this identity was usually claimed by those who did not lead a «traditional» way of life. During this period, Pomor identity was acquired and internalized largely through the consolidation of historical knowledge within an academic framework. Even today, the Pomor idea continues to shape many everyday practices and ways of thinking in Arkhangelsk.

In searching for my own identity, I try to answer not the question of who I am, but how. I therefore look for roads leading out of the city and for connections with the phenomenon of raspetushye. Unable to renounce the past, I arrive in buffer zones, whose vivid physical manifestations include, for example, an abandoned vacuum-tube factory between the railway and the city landfill, or the road leading to an unfinished nuclear power station near the Yuras River and the surrounding dacha settlements. For me, one of the clearest expressions of these buffer zones is fermented culture: fishing nets with plastic bottles used as floats and machine parts as sinkers; barbed wire repurposed for drying seaweed; drag sleds and boats constructed from fallen rocket stages; and many other such assemblages.

My grandfather was a gamekeeper and hunter. He had his own putiki – animal migration routes along which traps are set. Today, living in the city, he repairs machinery and extracts metals from objects he finds in dumpsters. Several years ago, he told me, «Now I have new putiki – through the dumpsters».

As a child, I practiced netstalking, and over time I developed my own putiki on the internet. Having thus been raised and taught to live simultaneously in three places – the internet, the city, and the forest – I gather across three space-times at once. Collecting wonders and offering them as gifts to other inhabitants of buffer zones, I try to mend the networks that have been lost, rotted away, or torn apart.